Сергей Середенко: АНАЛИЗ проекта преамбулы к конституции Латвийской Республики (Сатверсме)

 

АНАЛИЗ

проекта преамбулы к конституции Латвийской Республики (Сатверсме),

предложенного г-ом Эгилом Левитсом

 

Предложенный г-ом Эгилом Левитсом проект преамбулы латвийской конституции – хороший повод порассуждать о том, состоялось ли латвийское государство, и, если состоялось, то сколько таланта в него было вложено, и получилось ли в итоге достойное произведение управленческого искусства. В настоящих очерках тезисно анализируется как конституция Латвийской Республики, так и предложенный проект преамбулы конституции, а также проблемы развития латвийского конституционализма. Перевод Сатверсме на русский язык взят с сайта Конституционного суда Латвии.

 

I. Критика конституции Латвийской Республики (КЛР)

 

1. Двухэтапное «восстановление в действии» (в 1990 и 1993 годах) КЛР 1922 года – акт экзотический и, прежде всего, разумеется, символический, призванный в первую очередь обслуживать теории «оккупации» и «непрерывности». В то же время это акт совершенно незаконный и неправовой, т.к. в компетенцию парламентов входит принятие и отмена законов, но не их «восстановление». «Восстановление» законов, тем более основного закона, восстает против правовой преемственности (в смысле преемственности права) и обладает совершенно непредсказуемыми правовыми последствиями. Ситуация усугубляется тем, что сама КЛР не содержит прямого указания на то, что Сейм вообще принимает законы – на это есть только косвенные указания типа «Президент государства провозглашает принятые в Сейме законы» (ст. 69). Помимо предположительного принятия законов, Сейм, согласно ст. 24, «выносит постановления», а также «принимает решения» – ст. 67, например. Чем отличаются друг от друга эти акты – непонятно.

 

2. Ст. 64 КЛР гласит, что «Право законодательной инициативы принадлежит Сейму, а также, в порядке и в пределах, предусмотренных настоящей Конституцией, народу». Право законодательной инициативы, и право принимать законы – разные вещи. Тем более непонятно, чем «право законодательной инициативы» (ст. 64) отличается от права внесения законопроектов (ст. 65). (Алексей Димитров, снабдивший меня ценными замечаниями, утверждает, что перевод ст. 64 неверный, что, согласно ей, Сейм и народ являются законодателями. В таком случае указанные выше вопросы не имеют под собой основания, только вот зачем размещать на авторитетном сайте неверный перевод?).

 

3. Из всех возможных ветвей власти КЛР более или менее удовлетворительно описывает только власть Президента государства, имеющую по природе своей гибридный характер. Вместо языка делопроизводства органов государственной власти и местного самоуправления КЛР отчего-то оперирует «рабочим языком». (По утверждению А.Димитрова, «рабочий язык» и есть «язык делопроизводства» по-латышски. Если это так, то следовало бы различать язык документооборота (язык делопроизводства) и язык делового общения – заседаний и пр. (рабочий язык)).

Принцип разделения властей не заявляется вовсе, что автоматически ставит вопрос о том, можно ли считать Латвию правовым государством (заявления о действии принципов правового государства, как и декларации себя правовым государством, также нет). Более того, ряд положений КЛР прямо говорит о том, что принцип разделения властей является для Латвии необязательным, например, ст. 6З: «Министры, даже если они не являются членами Сейма, а также уполномоченные министрами ответственные должностные лица имеют право принимать участие в заседаниях Сейма и его комиссий и вносить дополнения и поправки к законопроектам», т.е. министры не просто могут быть членами Сейма, а им прямо рекомендовано это – «даже если они не являются». Подобную неудачную конструкцию можно отнести к «ошибке переписчика», т.к. при составлении проекта КЛР в качестве основы использовалась Веймарская конституция (Конституция германской империи) 1919 года, ст. 65 которой определяет, что «В рейхсрате и его комиссиях председательствует член имперского правительства. Члены имперского правительства имеют право – а в случае требования обязаны – участвовать в заседаниях рейхсрата и его комиссий. Во время прений их должно выслушивать всякий раз, как они потребуют этого». «Ошибка переписчика» заключается в том, что взаимоотношения германских министров с федеральным собранием были перенесены на однопалатный парламент унитарного государства. Однако факт остается фактом: принцип разделения властей КЛР не заявляется и не выдерживается.

Не заявляется, кстати, и тот факт, что Латвия является унитарным государством. Данное заявление представляется необходимым, т.к. ст. 3 определяет каталог земель Латвии, что может навести на мысль о ее федеративном устройстве.

 

4. Не заявляется также как верховенство КЛР, так и то, что законы принимаются в соответствии с КЛР. Не провозглашается обязательность соответствия проектов международных договоров, которые заключает ЛР, конституции. Не заявляется высшая юридическая сила международных договоров по отношению к законам, не говорится также о том, что общепризнанные принципы международного права являются неотъемлемой частью латвийского законодательства – положение, присутствовавшее даже в Веймарской конституции (ст. 4). Отсутствие верховенства КЛР, крайняя простота ее изменения, а также отсутствие каталога органических законов сводят иерархию законов Латвии фактически к одному уровню. В связи с чем представляется несколько вымученной компетенция Конституционного суда, который «рассматривает дела о соответствии законов Конституции» притом, что сами законы, согласно КЛР, не должны соответствовать КЛР. Все это еще более укрепляет сомнения в том, что в Латвии действует принцип разделения властей. При такой КЛР деятельность Конституционного суда становится самоценной, т.е. фактически конституционный суд и есть КЛР.

 

5. Туманная компетенция Конституционного суда становится еще более сомнительной после знакомства с конституционными вариациями на тему ответственности представителей высших органов власти. В частности, ст. 53 определяет, что «Президент государства за свою деятельность политической ответственности не несет». Политическая ответственность в современном понимании – один из видов конституционной ответственности, которая наступает за конституционное правонарушение. Политическая ответственность в интересующем нас ракурсе может принимать следующие формы: отмена или приостановление антиконституционного акта, отрешение от должности, досрочное расформирование органа власти (есть и другие формы). Конституционный надзор, осуществляемый Конституционным судом, как раз и призван устанавливать политическую ответственность, прежде всего Сейма, в виде отмены законов, но КЛР устанавливает повсеместно другую форму политической ответственности – Сейм может выразить недоверие Президенту министров (ст. 59),  Президент государства вправе возбудить вопрос о роспуске Сейма (ст. 48), Сейм, в свою очередь, «может постановить о смещении Президента государства» (ст. 51). При этом Президент государства, как уже было показано, странным образом освобожден от политической ответственности.

Конституционный надзор в качестве механизма привлечения к политической ответственности на таком фоне выглядит избыточным.

 

6. У Президента государства вместо права инициации конституционного надзора – право приостановить действие закона (ст. 72). Также Президент государства может вернуть закон в Сейм «мотивированным письмом» (ст. 71), при этом не говорится о том, что эта мотивация как-то связана с несоответствием закона КЛР. Интересно, что данная коллизия решается не правовым путем – передачей спорного вопроса в Конституционный суд, а политическим – «Если Сейм закон не изменит, Президент вторично возражать не может». КЛР, к сожалению, вообще не регулирует вопрос о том, в каком случае и по чьему ходатайству возбуждается производство конституционного надзора.

 

7. Структура КЛР – ужасна для 2013 года. Через точку с запятой: не заявлена национальная валюта и компетенция Банка Латвии; компетенции Сейма и Кабинета министров фактически не прописаны; местное самоуправление не гарантировано и подано через избирательное право в главе «Основные права человека»; главы «Международные отношения» также нет, а положения об участии Латвии в ЕС включены в главу «Законодательство» и т.д. и т.п.

 

8. КЛР содержит минимум делегационных норм и оговорок закона, в связи с чем связь КЛР с обычным законодательством – минимальна. Оговорок закона нет даже там, где они явно предусматриваются, например, в ст. 26: «Сейм обязан назначать в определенных случаях парламентские следственные комиссии, если того требует не менее одной трети членов Сейма». Очевидно, что в тексте должно быть «в определенных законом случаях». По сути не заявлены основные правовые принципы, нет, повторюсь, отсылки к общепризнанным нормам международного права. Это открывает дорогу к фиктивности КЛР, а также к сакрализации КЛР – последнее можно считать свершившимся фактом. Данное утверждение хорошо иллюстрирует заявление председателя Юридической комиссии Сейма Илмы Чепане: «Преамбула к Конституции – святое дело для Латвийского государства».

(А.Димитров возражает мне, что нет смысла превращать КЛР в учебник по теории государства и права. С данным утверждением можно согласиться лишь в том случае, если отменить все учебники по конституционному праву – при таком подходе они становятся просто ненужными. Как в таких условиях может работать Конституционный суд, не превышая постоянно своих конституционных полномочий – непонятно).

 

9. Нерешенным в КЛР остается и вопрос корпуса конституционного законодательства. В дискуссии вокруг проекта преамбулы постоянно встречалась фраза «и другие конституционные акты». (Корпус конституционного законодательства указан, например, в ст. 112 конституции Чехии 1993 года). А.Димитров, в частности, указал, как на конституционный акт, на Декларацию независимости 1990 года. И отметил в комментарии, что «Сначала в доктрине ее стали считать актом конституционной силы, потом это же признал Конституционный суд». (Для сравнения: конституция соседней Литвы в ст. 6 определяет, что «Конституция является целостным и непосредственно применяемым актом». Что, конечно, идеальная конструкция – конституционный корпус может быть и не консолидированным, но в этом вопросе необходима определенность – как в Чехии).

Последнее я полагаю неприемлемым, т.к. основная функция Конституционного суда (тем более с учетом спорности его существования вообще) – конституционный надзор. Суд не может выполнять эту функцию, если он сам определяет, что и с чем ему сравнивать в порядке надзора. Данная мысль только подтверждает приведенное выше предположение о том, что Конституционный суд в Латвии имеет непомерную компетенцию и, по сути, самодостаточен. Здесь уместно привести для сравнения идеальную, на мой взгляд, конструкцию из той же Веймарской конституции, согласно которой «Германский народ (…) дал себе эту конституцию». Народ, а не творцы доктрины или Конституционный суд.

Латвия также, по примеру некоторых стран, назвала одну из своих спецслужб, а именно, контрразведку, Бюро по защите Сатверсме. Что именно защищает эта служба, если, как было показано, многих основных принципов правового государства в КЛР нет? Нельзя бесконечно выводить правовые принципы только из голословного для современной Латвии утверждения о том, что она является демократической республикой – ст. 1.

 

10. Приколоченная гвоздями к основному тексту КЛР глава «Основные права человека» производит крайне удручающее впечатление. Начиная с того, что данная глава вообще не оперирует свободами и запретами, в результате чего появляются такие конструкции, как «право на неприкосновенность частной жизни» (ст. 96) вместо «неприкосновенности частной жизни». Особенно хорошо утверждение о том, что «Каждый имеет право на собственность» (ст. 105) – вместо неприкосновенности собственности. Следует, видимо, подумать о том, чтобы приехать в Латвию и потребовать свою долю собственности, раз уж у меня, как у каждого, есть на это право…

Повсеместно употребляемое «право на свободу» вместо «свободы» говорит о непонимании доктринальной разницы между «правами» и «свободами» – проблема, растущая из Всеобщей Декларации прав человека. Показательно и сокращение традиционного названия главы «Основные права и свободы» до «Основные права человека». Название, кстати, неточное, т.к. целый ряд прав, в том числе избирательное право, принадлежит не человеку, а гражданину Латвии.

Тотальная история с кражей у русских латвийского гражданства различима только под микроскопом, при особо вдумчивом прочтении пассажа о «каждом, имеющем латвийский паспорт» (ст. 98). На этом месте читатель КЛР должен задуматься и спросить себя, а чем же такой «каждый» отличается от «гражданина Латвии».

Права национальных меньшинств заявлены явно недостаточно (ст. 114).

Запрет на дискриминацию дан отчего-то исключительно в отношении прав человека (ст. 91), хотя запрет на дискриминацию является гораздо более широким, и сам по себе входит в каталог прав человека. Пределы осуществления прав человека даны в одной статье 116, хотя разные права обладают разными граничными условиями.

Указанная в ст. 99 «свобода сознания» – непонятна (А.Димитров вновь ссылается на неверный перевод; верный, по его утверждению – «свобода совести»).

Интересно, что право участия в политических партиях принадлежит не гражданам Латвии, а «каждому» – ст. 102. Данное обстоятельство делает затрудненным возникновение конституционных обычаев, например, обычай поручать формирование Кабинета министров лидеру победившей партии, которым может оказаться «иностранец» -искусственный или натуральный, не имеющий права на занятие этой должности.

 

II. Общие замечания о конституционной реформе в Латвии

 

11. «Восстановление в действии» КЛР имело в первую очередь символический характер, т.к. по такой конституции в XXI веке жить и работать нельзя. Ремонту КЛР не подлежит, и ни одну из новейших поправок к КЛР нельзя признать удачной. Однако вопрос принятия новой КЛР грозит утратой соответствующего символизма и сакрального наполнения, что для политического большинства в Латвии политически неприемлемо. Конституционное развитие в таких условиях возможно только в англо-саксонской системе права, но никак не в континентальной. Латвия же с такой КЛР идет каким-то непонятным путем, очевидно излишне доверяя содержательное наполнение КЛР Конституционному суду.

 

12. На все вопросы о положительных характеристиках КЛР, как основного закона, может быть дан только один общий ответ – «нет». Является ли КЛР социально обусловленным законом? Нет. Является ли она правовым законом? Нет. Работает ли она сама, как закон, на достижение общественного согласия и снижение уровня социальных конфликтов, играет ли она интегрирующую роль? Нет. Работает ли она просто, как закон? Тоже, очевидно, нет – в КЛР не заявляется, что она является законом прямого действия. Сакрализация КЛР должна была привести к следующей деформации правосознания латышей, как «государствообразующей нации»:

– все, что нам нужно, есть в конституции;

– того, что нам не нужно, в конституции нет.

 

13. Тип КЛР в ее современном виде с трудом поддается определению. От типа конституции зависит ее «срок годности» – либеральные конституции более «живучи», чем этатистские. Выбрав из сугубо политических соображений стратегию «восстановления» КЛР и ее последующего «достраивания», Латвия пошла либеральным путем, «совершенствуя» абсолютно этатистскую в основе своей КЛР. Перенос конституционной «тяжести» на Конституционный суд, как уже было отмечено, указывает вообще на принадлежность к другой системе права. Неопределенность конституционного корпуса тоже играет свою роль – народ не знает, какие мемуары какого политика завтра будут объявлены Конституционным судом «актом конституционного значения». При этом мне неизвестно, применялось ли хоть раз Конституционным судом генетическое толкование КЛР, и есть ли вообще в Латвии свой аналог, например, американского «Федералиста». С учетом такого нестройного по политическим причинам конституционного проектирования новую конституцию Латвии, нужда в которой очевидна, следует отнести к разряду «непишущихся», как, например, конституцию Израиля – правда, совсем по другим причинам.

 

III. Предварительные замечания об идее проекта преамбулы КЛР

 

14. Предложенный Эгилом Левитсом проект преамбулы КЛР продолжает логику приколачивания гвоздями к КЛР отдельных частей. Вместе с тем надо сразу отметить, что попытка – уникальная: в 2013 году пишется преамбула к конституции, принятой в 1922 году. Преамбула – своеобразная национальная матрица, аксиологически самая значимая часть конституции, программа. В каких-то случаях это автопортрет нации, в каких-то – автобиография, есть даже преамбулы-доносы, но есть и покаянные преамбулы (Япония 1947). Писать спустя 90 лет преамбулу к «технической» конституции – вкладывать идеи в пустые черепа «отцов-основателей», – нонсенс. Неприлично. Это – юридическая некромантия. На этом фоне фраза из проекта преамбулы «выражая благодарность основателям государства» выглядит издевательской.

Вполне логичный вариант в данной уникальной ситуации – это ПОСЛЕСЛОВИЕ к конституции (вместо преамбулы), описание событий после 1922 года, начиная с переворота Ульманиса, и программа того, как Латвия собирается жить дальше. Логику послесловия законодатель уже начал развивать, вставив главу «Основные права человека» в конец текста, а не сделав ее главой II, как это принято в современном конституционализме.

Послесловие следовало писать во время крайне спорного «восстановления» КЛР, тогда это смотрелось бы логично. Кстати, акты о «восстановлении» не укладываются в современное понимание конституционного закона, которым обычно в конституцию вносятся изменения (включая отмену отдельных положений) или дополнения, так что не ясно, относятся ли и они к конституционному корпусу. Предлагаемое послесловие и могло бы быть таким актом «восстановления», а то в самом тексте КЛР отсутствует указание на то, когда же она, и, главное, почему была «восстановлена».

 

15. Телеология преамбулы, с точки зрения Э.Левитса, выглядит так: «Цель преамбулы как раз и заключается в том, чтобы четко показать, что означает Латвийское государство для граждан и жителей страны». То есть задача преамбулы – гносеологическая, – самопознание, и обращена она в настоящее. Целям гносеологии подчинены и предварительные действия: «В обществе необходима широкая дискуссия по проекту преамбулы Сатверсме, чтобы понять, что такое Латвийское государство». Также Левитс пояснил, что «В Латвии никогда не было достаточно серьезной дискуссии о смысле государства».

«Широкой дискуссии», однако, противостоит очевидная поспешность Сейма, расширенное заседание Юридической комиссии которого утвердило предложенный проект уже в конце сентября, из чего можно сделать вывод, что «широкая дискуссия», если и состоится, то не сможет повлиять на текст предложенного проекта. Данный шаг комиссии Сейма решительно опровергает саму цель проекта преамбулы; вместо самопознания Латвийского государства «гражданами и жителями страны» «разъяснениями» займется Сейм. С учетом того, что многие комментаторы полагают, что проект не будет вынесен на референдум, Сейм не только навяжет народу свой результат самопознания, но и сам вознесет его на уровень конституции.

Еще одно высказывание Э.Левитса: «Преамбула укажет, что необходимо обществу, чтобы оно функционировало. Она заполнит пустоту не в Конституции, а в общественном сознании». С учетом сказанного выше, Сейм и расскажет обществу, что ему нужно, чтобы функционировать. Заполнит, так сказать, пустоту.

 

16. Безотносительно расположения предлагаемого текста в начале или в конце КЛР, речь идет об аксиологически самой значимой части КЛР. В конституционных преамбулах отражается высший уровень абстракции, допустимый для законов, отсюда возникшие споры о том, будут ли применимы положения преамбулы КЛР, как нормы права. Латвийские коллеги даже консультировались со мной по поводу того, были ли прецеденты, когда Коллегия по конституционному надзору Государственного суда Эстонии апеллировала к преамбуле конституции ЭР 1992 года при вынесении решений. Были.

Язык конституционных преамбул разнообразен, но общим для преамбул является максимальная удаленность их языка от нормативности и максимальная приближенность к философии права в ее национальном, историческом, духовном, идейном, мировоззренческом и культурном аспектах. Преамбулы оперируют не понятиями, свойственными науке, а идеями и категориями, свойственными философии. Преамбулы фиксируют основные особенности национального правосознания – например, современная российская «вера в добро и справедливость», или классические французские «свобода, равенство, братство». Для советско-социалистических конституций характерным было решение телеологических задач через установление идеалов – ценностей, отнесенных по времени в будущее и, как правило, рационально недостижимых.

Аксиология, как учение о ценностях, подчеркивает, что последние по природе своей иерархичны. Соответственно, преамбулы оперируют высшими ценностями. Понимание этого в Латвии есть: депутат Сейма Дана Рейзниеце-Озола заявила, что «Необходимо закрепить основные ценности государства, повысить государственное сознание жителей Латвии». Однако перед закреплением их надо выявить, и выявление это подчинено определенным правилам. Так, к целеустановкам логики правосознания можно отнести сплочение людей в признании главенства тех или иных правовых принципов, идей и убеждений. И не просто признание, а энергичное отстаивание того, что признано, с последующим превращением признанного в предмет правового верования. Следствие этого – избежание противоречий индивидуума с общественными ценностями и общепризнанными принципами жизни, избежание разногласий с другими людьми. Итог – общественное согласие («внутренний мир») на основе примирения, а не простого (и тем более не вынужденного) согласия.

Вознесенные на верх иерархии ценности определяют координату обзора смотрящего – мировоззрение. Если, как в российской конституции, высшей ценностью заявляется «человек», то и государственное мировоззрение – гуманизм. При этом государственное мировоззрение в конституционных текстах крайне редко постулируется формально, в отличие от государственных идеологий (религий) или запрета на них. Не следует, кстати, думать, что постулирование «человека» в качестве высшей ценности является современным стандартом – эстонская конституция 1992 года вообще обходится без слова «человек». Как, кстати, и без словосочетания «права человека».

Для выявления высших ценностей нужно понять их источник. Может ли им быть сама КЛР? Вот что пишет Барак Обама по поводу американской конституции: «Отказ от абсолютизма, заключенный в самой структуре нашей Конституции, иногда играет с нашими политиками злую шутку – кажется, что у них нет вовсе никаких принципов. Но почти во всей нашей истории именно Конституция поощряла сам процесс сбора и анализа информации, а также споры, в которых рождался пусть не самый лучший, но верный выбор не только средств для достижения наших целей, но и самих этих целей». Как уже было показано, КЛР крайне бедна на принципы, а те, что есть, сформулированы неряшливо, отсюда и объективная нужда в ее «достройке» (хотя лучше бы, конечно, в обновлении). Поэтому КЛР, как возможный источник целеустановки, следует отбросить.

Школа естественного права утверждает, что источником права является человек, точнее, правовое существо, еще точнее – его дух, духовность. Позитивисты, отождествляющие право с законом, полагают источником законодателя. Геттингенская историческая школа права источником полагает «народный дух»; применительно к рассматриваемому случаю – «латышство». В отношении этой школы К.Маркс высказывался в том духе, что это «школа, которая подлость сегодняшнего дня оправдывает подлостью вчерашнего, которая объявляет мятежным всякий крик крепостных против кнута, если только этот кнут — старый, унаследованный, исторический…».

«Дух» (народа), кстати, вполне употребим в конституциях и присутствует, например, в преамбуле Конституции Литовской Республики 1992 года. С точки зрения исторической школы права «народный дух» неизменен и не способен к саморазвитию – эти два обстоятельства чрезвычайно важны для последующего анализа. Из «народного духа» выросло нацистское понимание нации, как единого организма, где источником права становится уже ее воплощенный лидер – вождь, фюрер.

На то, что германские корни дали о себе знать, и в Прибалтике вновь воцарилась историческая школа права с изрядной примесью позитивизма, указывают многие факторы, которые сейчас нет нужды разбирать. Данный экскурс был проведен с целью показать, что различные школы права объективно выносят наверх разные ценности, что должно учитывать при анализе проекта преамбулы КЛР.

 

IV. Анализ проекта преамбулы КЛР

 

17. Анализ подготовленного Э.Левитсом проекта преамбулы КЛР (в дальнейшем – просто преамбула) можно начать с выявления ее адресата. Левитс заявляет не «народ Латвии», а «граждан и жителей страны», что, разумеется, эвфемизм, и под слоем «граждан и иностранцев (оккупантов, колонистов, мигрантов и пр. нисходящие этнонимы) очень скоро обнаружатся «латыши и нелатыши», а потом – «латыши, латгалы и русские». Демография Латвии, по утверждению социолога Андрея Салопенко, позволяет такое обобщение. При этом латыши предстают в формате все той же Веймарской конституции – «народом, единым в своих племенах», без разделения на латышей-балтиешей, куршей и пр. Так кому же адресована преамбула?

 

Проведу параллель. Последняя по времени поправка в эстонскую конституцию касалась как раз преамбулы: в 2007 году Рийгикогу по упрощенной процедуре добавил в конституционный перечень составляющих «эстонства» еще и «эстонский язык». В пояснительной записке к законопроекту обосновывалось это так: «Наша забота о нашем красивом языке нуждается в еще более символическом и правовом обеспечении. Придание эстонскому языку конституционного достоинства должно существенно поднять престиж обучения государственному языку и его повседневного использования среди жителей Эстонии, для которых родным языком является какой-то другой язык».

На первый взгляд, поразительно – преамбула конституции национального государства (в прибалтийском понимании) адресована… инородцам. Тем же «жителям», только не Латвии, а Эстонии.

Анализ преамбулы Э.Левитса подводит к выводу, что та тоже адресована прежде всего инородцам. Во время обсуждения преамбулы часто звучала мысль о том, что преамбулой «ничего нового не привносится» (Юрий Соколовский, Янис Плепс). Для латышей, скорее всего, так и есть, поэтому преамбула адресована явно не им. Для русских же («русские» берутся по принадлежности к русской цивилизации и языку) меняется многое.

 

Во-первых, указываемый в куцой имеющейся преамбуле КЛР «латвийский народ» распадается на «латышскую нацию» и остальных «жителей», вообще не имеющих названия. (Кстати, в преамбуле Левитса ничего не говорится о том, что будет с имеющейся исторической преамбулой – судя по всему, ее ждет отмена). При этом латышская нация объявляется «государственной». Налицо регресс – дезинтеграция имеющегося на конституционном уровне хотя бы формального единства народа.

В противовес этому подходу есть смысл сослаться на ст. 4 Конституции Азербайджанской Республики – «Единство народа», и особенно на положение ст. 5 – «Ни одна народность Азербайджана, ни одно лицо, социальная группа или организация не может присвоить полномочие по присвоению власти. Присвоение власти является тягчайшим преступлением, направленным против народа».

 

Во-вторых, на конституционном уровне фиксируются концепты «оккупации» и «непрерывности» (континуитета, «правовой преемственности» – эстонская версия), легшие в основу самого значимого внутриполитического решения современной Латвии – кражи у русских гражданства Латвийской Республики. Перевод данных концептов на конституционный уровень означает перевод их с территории свободы убеждений (правовых верований) на территорию правового императива, что порождает латвийское гражданское правосознание четвертого типа (первое – правосознание «правопреемного» латыша, второе – «правопреемного» русского и латгала, третье – «натурализованного» русского) – соглашательское. Поскольку грядущие соискатели латвийского гражданства уже вынуждены будут присягать на верность конституции, которая содержит те правовые верования, которые они не разделяют. А те неграждане Латвии, которые предпочтут для себя сохранить этот статус, а также граждане России, будут вынуждены этому императиву подчиняться. Понятно, что в данном случае речь идет о вынужденном согласии, уступке силе государственного принуждения, а отнюдь не упоминавшемся выше «энергичном отстаивании того, что признано». Что автоматически переводит данные пассажи преамбулы в разряд неправовых, произвольных.

Тот факт, что до сегодняшнего дня данные правовые верования были на территории свободы убеждений, хорошо проиллюстрирован в тематической телепередаче «Вопрос с пристрастием» с участием Я.Плепса. Телеведущая говорит о «второй республике», Я.Плепс – о том, что это «то же самое государство, что и до оккупации», при этом оба вежливо то ли слышат, то ли не слышат друг друга. Важно то, что ни один из участников диалога не объявляет другого преступником. Первой подобные верования в разряд императива перевела в 2010 году Литва, криминализовав «отрицание оккупации» в ст. 170-2 УК «Публичное одобрение международных преступлений, преступлений СССР или нацистской Германии перед Литовской Республикой или ее жителями, их отрицание или грубое умаление».

 

В-третьих, вызвавшие интеллигентские споры даже среди латышской элиты упоминания о «христианских ценностях» (вкупе с гимном «Боже, благослови Латвию!»), нейтральные на первый взгляд, адресованы именно «жителям», а не «гражданам». Поскольку всякое приближение религии к государству имеет политические последствия, т.к. радикально меняется общественное представление о формальном равенстве. Вместо формата равенства, зафиксированного в ст. 1 Всеобщей Декларации прав человека – «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах» (горизонтальное равенство) вводится формат вертикального равенства, зафиксированного, например, в ст. 6 конституции Исламской Республики Иран, согласно которой равенство обеспечивается равной… ответственностью людей перед Богом. Очевидно попирающее принцип формального равенства возвышение «латышской нации» до статуса «государственной» нуждалось хоть в каком-то компенсаторе, и он был найден – «христианские ценности».

Вычисленный подобным образом адресат преамбулы обнажает ее политическую сущность: преамбула – ответ «государственной нации» референдуму по русскому языку и Парламенту непредставленных.

 

18. Преамбула, возвышая латышскую нацию до статуса государственной, полностью разрушает установленную ст. 2 КЛР суверенную власть народа Латвии и устанавливает диковинное двоевластие латышской нации и народа Латвии, в связи с чем уже нельзя утверждать суверенитет, как высшую власть, ни того, ни другого.

Аналогичным (и драматическим) образом отрегулирована власть в Республике Татарстан, где субъектом народного суверенитета выведены «татарский народ» и «многонациональный народ Республики Татарстан». Похожим путем пошла и, например,  Словения, заявившая в преамбуле своей конституции о воле «словенского народа и населения Республики Словении».

В поисках правового основания для возвышения латышской нации до статуса государственной преамбула идет на прямой подлог международного права, утверждая, что Латвийская Республика есть результат осуществления латышской нацией своего «неотъемлемого права на самоопределение». Нигде в международном праве право на самоопределение не утверждается за национальностями. Так, например, ч. 2 ст. 1 Устава ООН четко разделяет народы и нации в формулировке «Развивать дружественные отношения между нациями на основе уважения принципа равноправия и самоопределения народов, а также принимать другие соответствующие меры для укрепления всеобщего мира». У наций в понимании «латышская нация» нет права на государственное самоопределение.

Т.к. латышское понимание «нации» фактически равно «национальности» (эстонская конституция оперирует как раз «эстонской национальностью»), то следует выделить одно из современных определений национальности, разделявшееся, в частности, Галиной Старовойтовой. Согласно данному определению, «национальность – это максимально возможная группа людей, верящих в то, что они связаны кровным родством». Данное определение приведено тут затем, чтобы подчеркнуть метафизический аспект веры, имманентно присущий «национальному государству» в прибалтийском понимании, как государству одной «государственной национальности» именно по признаку веры в кровное родство. Нет, видимо, особой нужды раскрывать всю архаичность подобных воззрений.

 

19. «Добивает» государственный суверенитет народа Латвии пассаж о «ядре конституции», который сформулирован в преамбуле так: «признавая, что независимость Латвийского государства, его территория, единство, суверенность народа, латышский язык в качестве единственного государственного языка, а также демократический государственный строй неприкосновенны». Как народ может «неприкосновенно» сохранить свою верховную власть, если он не вправе распорядиться своей независимостью? Тем более, если он уже сделал это в ст. 68 КЛР? Народ также ограничил себя, как законодателя, тем, что отказался в пользу Сейма от решения вопросов, указанных в ст. 73 КЛР. О какой «неизменности» тут может идти речь?

Политические реалии Латвии подсказывают, что «доктрина о ядре» есть прежде всего попытка закрепить латышский язык в качестве именно единственного государственного языка с тем, чтобы навсегда лишить его конкурентов. Однако такими мерами добиться этой цели нельзя, о чем говорит, например, опыт Белоруссии, в которой белорусский язык был единственным государственным, а русский – «всего лишь» официальным, но существенно вытеснил белорусский из оборота.

 

Помимо этого, фантазии о «ядре конституции» не соответствуют логике КЛР: фантазии эти предполагают сверхжесткий порядок изменения конституции, вплоть до, как видим, «неприкосновенного», однако порядок изменения КЛР более чем простой.

 

Если поискать аналоги «неприкосновенности», то найти их сложно, но можно. Два примера есть в старой конституции Исландии: ст. 69 устанавливает, что «Закон, устанавливающий смертную казнь, никогда не должен быть принят», а ст. 73 – «Цензура и тому подобные ограничения свободы выражения мнений никогда не могут быть установлены» (аналогичная норма – в ст. 24 конституции Великого герцогства Люксембург 1868 года). При всей спорности подобного подхода отметим, что исландские идеи о неприкосновенности были выдвинуты с целью укрепления гарантий соблюдения прав человека, а латышские – с целью возвеличивания собственной нации, что точно означает регресс гуманизма.

Еще более высокий формальный пример – ст. 9 конституции Японии «Отказ от войны». Однако притом что, согласно данной статье, «никогда впредь не будут создаваться сухопутные, морские и военно-воздушные силы, равно как и другие средства войны», Япония к сегодняшнему дню в нарушение конституции имеет мощные Силы обороны. Что лишь подтверждает старую формулу – «никогда не говори никогда».

Еще один пример – ст. 139 конституции Итальянской Республики: «Республиканская форма правления не может быть предметом конституционного пересмотра».

 

С тем, чтобы показать всю несостоятельность доктрины «ядра конституции» в виде ее неизменяемых, «вечных» положений, обратимся к принципам гражданского права, точнее, такой его отрасли, как обязательственное право. Ибо приведенные примеры – суть именно обязательства чего-то не делать никогда, или, наоборот (что в принципе одно и то же), сохранять какие-то положения навсегда.

Обязательства эти дает народ. Вопрос – кому он их дает? Самому себе? Но сделки, заключенные с самим собой, признаются, согласно принципам обязательственного права, ничтожными. Также обязательство прекращается, если должник и кредитор совпадают в одном лице – например, человек выкупил свои долговые расписки.

 

Однако Латвия – случай особенный: в Латвии есть «народ», и есть «пришельцы», есть латыши и нелатыши. С учетом уже исследованного адресата преамбулы можно предполагать, что эта «сделка» могла бы считаться действительной, если бы нелатыши согласились бы не только признать латышей «государствообразующей нацией», но и энергично следить за тем, чтобы латыши не оставляли своих государствообразующих позиций. Ведь можно же умолить богов никогда не покидать нас, ничтожных, и говорить с нами только на божественном языке. И высечь эти обязательства богов в камне…

 

20. Разобравшись с адресатом преамбулы, попробуем коротко определить идею предлагаемых дополнений к КЛР. На мой взгляд, смысл преамбулы – конституционное закрепление распределения рисков в латвийском обществе. Согласно обнаруженному Михаилом Делягиным эмпирическому закону сохранения рисков, количество рисков в замкнутой системе неизменно. Если степень рисков снижается для всех элементов системы, то риски переносятся на саму систему, и она рушится. В качестве примера М.Делягин приводит рухнувший рынок деривативов.

 

Отчего вопрос неравного распределения рисков между «гражданами» и «жителями» актуален для Латвии? Отчего в отношении латышей устанавливается, по сути, режим государственного протекционизма? Отчего КЛР (не говоря уже об обычном законодательстве Латвии) постоянно дрейфует в сторону Красной Книги латышства? Ответы на эти вопросы можно найти в самой преамбуле, согласно которой она устанавливается с целью «обеспечить существование латышской нации на века, сохранение и развитие латышского языка». Такая цель может возникнуть только в том случае, если перед «нацией» стоит реальная перспектива вымирания. Если в свободной конкуренции языков латышский язык неконкурентоспособен, а латышская нация – нежизнеспособна в конкуренции с «жителями».

 

Идея «сохранения» еще более типична для эстонской национальности; в частности, преамбула эстонской конституции говорит исключительно о «сохранении эстонской национальности, языка и культуры на века», и проект Э.Левитса несет на себе четкий отпечаток эстонского опыта. Опыта, являющегося предметом моей многолетней критики, т.к. «сохранение» без развития (такая задача не ставится в Эстонии вообще!) суть мумификация. Причем это не проблема последних десятилетий – ст. 24 Конституции Эстонской Республики 1938 года, например, определяла, что «Организация хозяйственной жизни должна происходить на основании принципа справедливости, целью которого является оживление творческих сил, развитие всеобщего благосостояния и обеспечение посредством этого содержания, соответствующего человеческому достоинству». Как видно, тема «оживления» отмерших творческих сил, как и тема «содержания», поднималась в Эстонии еще в 1938 году и была выведена на конституционный уровень.

 

Один из основателей исторической школы права, Ф.К.Савиньи, опережая работы Льва Гумилева по этногенезу, определял возраст «народного духа» по состоянию права в обществе. «Старость» описывалась им так: творческие порывы народа угасают, в праве господствует закон, не создаётся уже ничего нового. Право живёт за счёт старых норм, народный дух умирает, и на его месте возникает новый народ и новая правовая система. Преемственности между разными народами быть не может.

 

Из чего можно сделать однозначный вывод о том, что «латышская нация» находится в предсмертном состоянии и отчаянно цепляется за жизнь. Задачу своего «содержания» она пытается переложить на «жителей». Вопрос в том, согласны ли с этим «жители».

 

Вопрос не так прост, как может показаться на первый взгляд.

Во-первых, обращает на себя внимание тот факт, что и в Латвии, и в Эстонии всячески маскируется тот факт, что «жители» в подавляющем большинстве своем – русские. Не азербайджанцы и не марокканцы. А русские обладают совершенно специфическим правосознанием, в основе которого то, что проблему собственной «старости» русские решили отказом от национальности в пользу цивилизации. Латыши и эстонцы постоянно ошибаются, выискивая в поведении русских признаки именно национализма, русских аналогов «латышства» и «эстонства». Как фундамент русской цивилизации, русские обладают совершенно специфической формой ответственности, которую можно определить как ответственность «старшего брата» за «младшего», причем исторический возраст «младшего» этноса никакого отношения к этой ответственности не имеет. И наоборот, чувство ответственности за свое государство никак не свойственно ни эстонцам, ни латышам. Два года назад в предновогодней речи президент Эстонии Тоомас Хендрик Ильвес заявил: «Мы не виноваты в том, что свободны!». Как видно, осознание того, что реализация свободы просто невозможна без ответственности за результаты ее осуществления, эстонцам не свойственна. Более того, у эстонцев в ходу выражение «мы наслаждаемся нашей свободой», что сигнализирует уже о том, что степень безответственности перешла в состояние нарциссизма, и именно этот факт может положить конец терпению и заботе «старшего брата» о «младшем». Тут я должен извиниться за то, что переношу эстонский опыт на ситуацию в Латвии, но уверен, что читатели в состоянии подобрать аналогичные высказывания латышских идеологов.

 

Генеральный вывод, который следует сделать из прочитанного, состоит в том, что латвийская (и эстонская) независимость покоится не на латышских, а именно на русских плечах. Подобный проект независимости эстонский публицист Михаил Петров уже много лет назад назвал, прибегнув к уголовному жаргону, «побег с коровой».

 

С учетом особенностей именно русского правосознания, которые тут просто нет места приводить, в Латвии (и Эстонии) могла сложиться своя, совершенно специфическая модель гражданского согласия и сбалансированности интересов, когда русское меньшинство реально и осознанно содержит латышское большинство, повинуясь внутренней патронажной потребности и имманентному чувству ответственности – исследователи всего мира прежде всего отличают русских, как «государственников». Когда русское меньшинство героически (для русских идея спасения, неразрывно связанная с понятием «героя», несравненно важнее идеи развития) принимает на себя основные совместные риски Латвийского государства – безработицу, преступность, наркоманию, последствия мирового кризиса и пр.

 

Увы, в Латвии подобный вариант модели общественного согласия даже не рассматривался, как не рассматривались и конкретные модели его осуществления. В качестве примера такой модели можно привести ту заботу современных американцев о коренных американцах, которая осуществляется путем создания резерваций и передачи индейцам сверхдоходов от казино. Латыши вместо изучения особенностей правосознания русских занялись обеспечением для себя гарантированного политического большинства посредством кражи у русских гражданства Латвийской Республики, а далее занялись реализацией планов, которые можно определить исключительно как самоубийственные для латвийской государственности. Следует согласиться с точным замечанием Юргиса Лиепниекса: «Латышский национализм как разновидность русофобии, неразрывно соединил себя с комфортом русских. Он как бы предполагает, что латыш может чувствовать себя хорошо, только если русский чувствует себя плохо — и никак иначе».

 

На конференции, проведенной Парламентом непредставленных по проекту преамбулы, я задал собравшимся вопрос о том, в каком году была принята Государственная программа сохранения латышской нации. Данный провокационный вопрос, как и ожидалось, вызвал в зале недоумение – такой программы просто нет и никогда не было. И, наоборот, есть программа государственного издевательства над русскими, называемого «интеграцией». «Раб не хочет свободы, раб хочет мести».

 

Впрочем, кое-какие изменения не в лучшую, но в правильную сторону все-таки происходят. После недавних муниципальных выборов в Эстонии ультраправые эстонские партии впервые публично задались вопросом о том, почему русские за них не голосуют? Именно «русские», а не «жители» (оккупанты, колонисты, мигранты и пр.). Это – явно первый шаг как к «проявлению» русских на месте безликих «жителей», так и к изучению русского правосознания. Вопрос, способны ли латыши и эстонцы двинуться в этом направлении дальше?

 

Выводы:

– латвийская конституция ремонту не подлежит, нужна новая конституция;

– «приколачивание» к конституции 1922 года преамбулы 2013 года – нонсенс;

– проект преамбулы адресован не народу Латвии, а латвийским негражданам и нелатышам;

– проект преамбулы является политическим ответом на референдум по русскому языку и появление Парламента непредставленных, и не имеет никакого отношения к развитию латвийского конституционализма;

– доктрина «ядра конституции» не имеет права на жизнь;

– достижение гражданского мира в Латвии должно начаться с изучения правосознания основных национальных групп.

 

 

Сергей Середенко

Русский омбудсмен (Эстония)

Член Русского Академического Общества (Эстония)